***


Михаилу Воробьёву

Здесь я жив еще — в мокрых провалах дворов,
телефонных кабинках, на дне слишком низкого неба,
где, на цыпочки встав, упираешься в хрупкий покров
по скончании лета.

Если мысли — евреи в рассеянье, — память, Израиль, магнит
так опилки сожмет — вместо них разрывается сердце
и в свистящий зазор меж душою и телом сквозит
не дыхание смерти, —

заживляющий свет, тонкий лучик зеркальной иглы.
В сердце сладкая боль, и покачивается дыханье.
Если что-то не так, значит, лучшего мы не смогли
в нашем скудном старанье.

И тогда, оглядевшись, в себе изумленно скажи:
Это внешний притвор, где свое преломление хлеба, 
— и, теряясь уже, — здесь я, жив еще, жив
средь осеннего неба.



              ***


Ю.Проскурякову

Долго я изучал в толстой книге список сокращений
все эти бесконечные соб.соч., лп, гихл, бк, -
А как может горстью букв сказать себе гений,
что в изумрудной траве серебрится река?

То ли роща киноварной вязи взгляд двигает вправо,
то ли смотришь на воздух перед иероглифом жизнь,
и темнеет. Уже репетируют переправу – 
хорда или дуга, пропасть или ступень –

и что берега? Один в справочнике для туристов подробно расписан,
другой ты сам. И остается лишь ветер встречные,
лишь фокус дороги воздушной, неверный список
аббревиатур, где порядок букв перепутан навечно.



              ***


Р.М.

Идешь, сам себе мерещишься
в последнем нижнем льду, 
в январском ветре плещешься,
словно лимон в аду,

по поводу чьих-то проводов
на западный восток 
вливаешь рюмку холода
в астральный посошок.

И к ночи опорожнен
рождественский хрусталь,
воздушный путь проложен
компанией "Эль-Аль".

Но как ни старайся, друже, 
как глаза ни три —
Хренландия снаружи 
и Колыма внутри.

Выбрал бы жизнь другую 
сердцу и уму,
но я еще не рискую
замерить эту тьму.



             Рашн Мидл

         (Бродский Бродский)

Левой просить копеечку, правой рубить башку,
иметь в десятом колене боярина-еврея,
плакать раз в жизни, говорить про кун-фу,
к тридцати не помнить что значит «робея»,
слушать фолк-рок, проигрывать в шашки
кататься на море и по дивану,
расталкивая ангелов прыгнуть со Спасской башни.
постреляв перед тем самого и охрану,
в полете кончить, проснуться, пойти на работу
потом пельмени, пелевин, вино, кино,
к лету купить ноут-бук, поменять тойоту
закрыть окно, открыть окно.




             ***


Как сообщает корреспондент "Голоса Америки" из Вифлеема,
в этом году ожидается рекордно малое число паломников. 
Эта тема вряд ли займет центральное место в газетной хронике.

На глушилке спят. Сквозь дремоту пьяную
мерещится табличка "свободных мест нет"
в пригородной гостинице. Радиолампы свет
зеленой букашкой мерцает в кустах бурьяна.

Где Христос рождается? Утром придет полковник,
ударом ноги распахнет железную дверь:
"Дрыхнете, суки!" — И сердце в местечко укромное
прячет дары, как детенышей дикий зверь.




             ***


Сколько еще изучать свойства розовой глины? 
Ты говоришь: после нескольких дней и ночей
выдох крылатый, вернувшийся с веткой оливы,
свой не находит ковчег.

Что остается нам после вопроса "что остается?"
Нам, говоришь, светит новое пламя сквозь мир, 
пущен станок, на котором стремительно ткется
кожа воздуха, зрение камня и память воды.

Это только обмен — не свободен еще, не спасен,
продан, куплен, заложен и выкуплен снова, 
найден, обманут, утешен, убит, воскрешен,
взвешен, разъят, отражен, запрещен, арестован, —

в мелкой дырявой ночи щелкнет Млечная плеть,
все совпадет еще раз в отражении внешнем.
Сколько еще колыхаться, расти и теплеть — 
знаешь, наверное. Я отвечаю: конечно.




             ***

Заоконным стереокино
сыт по горло внутренний Люмьер.
Мир, словно предсмертное письмо,
вложен в неотправленный конверт.

Времени слежавшаяся ткань
на просвет — но лучше не смотреть.
Плещется сквозь пыльную герань
мелкой сетью пойманная твердь.

Тела неоплаченный заем
вспять разматывает кайнозой,
и душа, что твой микрорайон,
высвечена, как перед грозой,

и слова уже с дыханьем врозь.
Мы достались веку на десерт,
но алмазный ступится ланцет, 
рассекающий состава ось.

Господи, мне пусто в тесноте,
посмотри, не выключай, я здесь, — 
потому что в новой темноте
невесомая осядет взвесь. 




             ***


Кто в темной комнате остался
свой страх тестировать, кто вышел 
в столь неизвестные пространства,
что, промолчав, не был услышан,

то петухом кричал над бесами,
то обжирался разрешенным... 
Кто мерил крутизну отвесами,
сам оказался невесомым

и мне зрачки сфотографировал,
покорно воздух отразившие
и дальше то же отражавшие, 
пока не отобрали лишнее.