***

Мы живём на остановках конечных,
между нами бродит жёлтый автобус.
У тебя есть дома круглая свечка.
У меня есть старый сломанный глобус.

Много всякого добра в домах наших -
чёрных стрел и голубых чашек.


              ***

Девушки с узкими бёдрами, маленькой грудью,
приходите ко мне, почитаем стихи на крыше,
женский труд ваш ещё тяжёл,
		       неизвестно, будет –
ну а вы ничего, не бойтесь,
			   и будьте, выше.

Ваша девственность – дикой спокойной силы
вы как юные лошади дышите в ноздри,
но уже вы готовы к любви навылет
и боитесь – поздно.

ничего-ничего, ведь под небом этим
все до маленькой смерти в любовь дышали
и, задохнувшись жизнью, большие дети,
от себя – по кругу – к себе – бежали.


              ***

Уплывают коричневой Волгой
пятна нефти в Каспийское море.
Рыбьим жиром, мазутом, карболкой
пахнут сумерки, осени вторя.
В детстве было, наверное, то же,
только ливни хлестали сильнее,
только окрики лоцманов строже
и вода возле сходней чернее.
Только были другие предметы:
монастырского храма руины,
куст на крыше, распластанный ветром,
и под ними — плавучий зверинец.
Новый мост был действительно новым,
старый город действительно старым,
и двудечный кораблик огромным,
и рязанской рубахой татарин.
И арбузы в четыре обхвата.
Шарф чужой вокруг шеи в три раза.
И казалось, что смерть акробата
так прекрасна — как жизнь водолаза.
Но о чём — у причала подслушав —
говорили — не помню, не понял —
пароходные рупоры, скушные
пеликаны и серые пони.
Нахватались лишь жадные чайки —
чтобы завтра забыть — разговоров
у цепей заржавелых, отчаянно
улетая в Каспийское море...


              ***

Кирпич с размытою извёсткой,
котёнок между пыльных рам.
Спешит – за поворотом храм –
старушек сухонькая горстка,
как первоклассницы летят –
у них большой сегодня праздник.

Народ в трамвае едет разный,
трамвай мотается как стяг
под мокрым небом серединным,
везя обнявшихся растяп
с карманниками – все едины.

Однообра-разнообразный
из слухов и передовиц,
из рож, мордоворотов, лиц
плетётся с нами город грязный.

То воздух утренний, то газы,
то еле мчимся, то стоим,
то в тихой ненависти таем.

То восстаём из пепла – и
поют снега, молчат огни,

Саратов чудится Китаем.


              ***

- Расскажи мне, милый друг, на бумаге
как текут полноводные реки,
как плывут по ним греки в варяги
и варяги путешествуют в греки.

Как по берегу идут с бечевою
бурлаки из Саратова в Сызрань,
а навстречу им разбойной войною
Стеньки Разина веселая тризна.

Как поют свои долгие песни,
купола золотыми встречая
берега, и как становится тесно
возле сердца и легко за плечами…

- Извини меня, друг милый, но в нашей
стороне, увы, нехватка бумаги.
И вообще мы тут без музыки пляшем
и без памяти на месте шагаем.

А над нами реют красные флаги,
трудовые-боевые знамена,
и не то, что не хватает бумаги – 
нету слов. Вот так и живем мы.

Так что лучше приезжай без дороги
к нам на палочке верхом – сам увидишь
как мы тут же забываем о Боге,
Слово Божие, разделав на слоги,
переводим – 
                      на агитки, да идиш.



              ***

Мокрому знамени трудно нести победу,
даже неважно: водою пропитано, кровью?
Уши заткнешь и слышишь: подобно бреду
осень зовет шелестящей холодной дробью.
Уши откроешь — и ничего не слышишь.
Видимо, нужно солнце искать глазами.
Здесь за тебя земля незаметно дышит.
Там — каменеет воздух, не исчезая.



              ***

Ни посоха в руках, не ремесла,
в ногах ни правды, ни желанья шага
и жизнь бурлит как медленная брага,
свирепой тишиною приросла
сухая память по чужим оврагам.
И кажется: судьба – надорвалась
и медленную ночь заголосила
огромная неведомая сила –
очередная маленькая власть
над вечной и измученной Россией.

И мир, как прежде, кажется, чужим
он перевернут  и собой опознан
ему светло и никогда не поздно
как и тебе, но все-таки скажи,
зачем тогда мы выбираем звезды,
рождаемся и привыкаем жить?



              ***

Лёгкий запах бензина
в сыром и холодном воздухе.

Осенью пахнет поздней
		сумрачно, но легко.

Барабанщик завидует звонкой
и ясной судьбе горниста,
тому, как он вскидывает руку
	как голову запрокидывает
	и воздух небесный пьёт.

Горнист же завидует чёткой
	и верной судьбе барабанщика.



              ***

Холодно.
Белый клубится пар.
Всюду
Иней мохнат и лёгок
– скрип-скрип-скрип – 
солнце встаёт, алея.
Звонкое небо –
в нём бы замёрз Икар.
За Малой Кострижной –
синяя Бакалея.

Бредут, за воздух дрожа руками,
утренние старики
с приподнятыми воротниками,
с бидончиками
– па-береги –
с клюшками.
А ведь бывало:
руководили станками,
повелевали пушками. 
И х. его знает как это всё случилось…


              ***

В этом тёмном странном месте
по ночам гуляет Пестель —
через мостик свой идёт,
неземной поклон кладёт.
Горд он, бледен и спокоен —
только шею трёт рукою.
Неземной поклон не виден,
Пестель тих и безобиден.
Безобиден, тих и всё же —
что-то изморозь по коже.
В этом тёмном странном месте
мы поставим мелом крестик:
мрак, брат Пестель, не померкнет —
погуляйте на Кронверке...


              ***

Выйдем из себя, покурим,
сядем на сломе ветра.
В каменоломне головы наотколупываем дури.
Пора уезжать, пора – хотя бы на 1/4 метра.

Известковая память
третичным морским ежом
тянет тяжёлое время, тяжёлое время.
Где-нибудь там, за ржавым чужим гаражом,
начинаются Пиренеи.


              ***

Лужи, как оказалось,
нужны земле для порядка –
в народе это зовётся
стремлением к идеалу.
С ними земля становится
более ровной и гладкой.
И – приближается
к шару.

Вспомнишь невольно
всемирный потоп –
геометрия, ветер, любовь.



              ***

Попробуй измерить площадь души
                   спичечным коробком,
а высоту свободы длинной декораций.

проще
по отпечатанным в небе изгибам акаций
доказывать вывернутым колобком:
параллельные прямые
смеют пересекаться.


              ***

Пейзаж души похож на облака,
которым можно улетать, клубиться,
сгущаться в тучи – в ливни и снега
и после падать, чтобы возноситься.

Там высоко, смотри, есть берега,
и – против солнца – рана в виде птицы.



              Жара

Мысль! вот поэзия, которой
нет выше, даже не ищи,
так говорил Анаксагору
Платон в полуденной тиши.

Волна облизывала берег,
звенело небо, солнце жгло,
Платон зевал и взглядом мерил
мир, непомерный и чужой,

где солнце, выжженное морем,
дорога, каменный забор,
немного тени от забора,
в которой спит Анаксагор...